Внук «русского флорентийца» художника Николая Лохова, миланец Николо Кручани (названный в честь деда) подарил мне несколько редких книг из семейной библиотеки. Среди них – сборник эссе другого художника-эмигранта, Евгения Климова (1901-1909), со скромным названием «Русские художники». Лохов и Климов, связанные схожей судьбой, дружили, переписывались…

Эта книга вышла в 1974 году в маленьком нью-йоркском издательстве «Путь жизни». В то время автор, родившийся в Латвии, жил в Канаде. Со временем ее признали главным достижением Климова-искусствоведа, уникальным памятником культуры русской эмиграции и важным трудом по истории национального искусства.
Евгений Евгеньевич стремился открыть богатство русской живописи западному миру и сохранить культурное наследие для соотечественников за рубежом. В то время как русская литература и музыка были широко известны в мире, русское изобразительное искусство, за исключением раскрученного «авангарда», оставалось для иностранцев «терра инкогнита». Автор сам был профессиональным художником, графиком, иконописцем и реставратором. Его книга — это не сухой академический текст, а анализ человека, понимающего саму природу создания картины, технологию живописи и законы композиции.
В этом может убедится наш читатель, для которого мы выбрали очерк Климова об Оресте Кипренском, который скончался в Италии 160 лет тому назад.

Михаил Талалай

Художник Кипренский был крепко связан с Италией, и в Италии же он нашел свое вечное упокоение.
Кипренский стал первым русским художником, которому Флорентийская Академия предложила написать автопортрет для галереи Уффици. Блестящие технические качества портретов Кипренского дали повод в Италии заподозрить его в том, что он выдает работы Рубенса или Ван Дейка за собственные.
Кипренский родился в 1782 году и уже шести лет был определен в Воспитательное училище при Академии художеств. Он пробыл в Академии 18 лет; особое влияние имели на него профессора Угрюмов и Щукин, — последний был учеником Левицкого.
Веяние времени захватывало молодежь, которая стала уделять особенное внимание чувствам людей. События Французской революции сильно поколебали веру в возможность устроения жизни только на основе разума и взамен разума выдвигаются чувство и сердце человека. В области искусства вырастает новое идейное движение — романтизм. Это время бурных чувств, время “бури и натиска”. Движение широким потоком прошло по всей Европе и захватило Россию.

Романтиком в русской живописи был Кипренский. В 1804 г. он пишет портрет своего приемного отца — Адама Швальбе. Это тот портрет, который впоследствии поразил итальянцев, заставив предполагать в авторе чуть ли не Рубенса. Швальбе изображен смотрящим прямо на зрителя; в руке он крепко сжимает палку. Портрет написан весьма энергично и технически безупречно.
Русская живопись развивалась в XVIII и XIX веках особенно интенсивно в области портрета. Всё внимание Кипренского сосредотачивалось на человеке. Если вспомнить, что Кипренский общался с такими людьми, как Пушкин, Жуковский, Батюшков, Крылов и многие другие, а в Германии встретил и рисовал Гёте, то станет понятен интерес к его жизни и искусству.
Одним из романтичных портретов Кипренского является, исполненный им в 1809 году в Москве, портрет гусара Давыдова в парадной форме. Давыдов стоит откинувшись, опираясь локтем на выступ стены. В свободной позе и в выражении лица чувствуется молодая удаль, но без хвастовства. Смуглое лицо окаймлено кудрями темных волос. Яркое противопоставление света и тени соответствует представлениям романтиков о сущности прекрасного. Замечательно написаны красный гусарский ментик, белые лосины, сабля и прочие детали, но они не заслоняют благородного облика самого Давыдова.

К более ранним годам относится автопортрет Кипренского, в котором он изобразил себя с удивительной свободой, с особым юношеским порывом в тот счастливый момент, когда окружающая жизнь не нанесла еще ему ударов и всё будущее представлялось ему в радужном свете. Энергичными мазками красок вылеплена голова, шарф и накинутое на плечи пальто. Краски светятся и мерцают. Такой свободы живописи в России еще не знали.

В годы войны с Наполеоном Кипренский рисует военных, крестьян и детей. Его карандашные зарисовки метки, правдивы и подкупают свободой исполнения. В 1816 году Кипренский едет за границу, хотя право на заграничную поездку было ему присуждено еще в 1805 году, но из-за политических событий путешествие всё время откладывалось. Природу Кипренский чувствовал взволнованно и замечал в ней только бури и грозы. О переезде через Альпы Кипренский пишет друзьям, как истый романтик: “Поколебались небеса, силы небесные умолкли и хаос вострепетал! И бысть. Земля окаменела и до сих пор сохраняет вид ужаса... Безмолвие и дикость царствуют в сих местах... С удовольствием я смотрел, как река побеждала все препятствия, каждую минуту с шумом превращаясь в водопады...”
В Риме Кипренский изучает старых мастеров и увлекается Рафаэлем. “При виде гениев, — пишет Кипренский, — рождается смелость, которая в одно мгновение заменяет несколько лет опытности... Ах, Рафаэль, Рафаэль! Между живописцами Альфа и Омега”.
Влияние классического искусства сказалось на работах Кипренского. Рисунки его становятся более линеарными, колорит портретов холоднее, краски ложатся ровнее. Позируют Кипренскому в большинстве случаев в Италии свои же соотечественники. Здесь нарисовал художник княжну Щербатову; в спокойных линиях рисунка как бы пред­ восхищен облик пушкинской Татьяны.
Известность Кипренского росла и ему был заказан автопортрет для галереи Уффици.

Стипендия из Петербурга кончалась в 1822 году и Кипренский решил вернуться на родину. В Италии же отъезд Кипренского возбудил самые невероятные слухи. Говорили о смерти какой-то натурщицы и связывали это событие с именем художника. Общественная репутация Кипренского была подорвана, что повредило ему и на родине. В Парижском салоне 1822 года Кипренский выставил несколько своих работ, но особого отклика не встретил.
Из Франции путь в Россию шел через Пруссию, где Кипренский задержался, чтобы зарисовать Гёте. “Я познакомился с славным человеком Гёте или Goethe и портрет его нарисовал”, — кратко сообщает художник. Более подробно о своей встрече с Кипренским пишет сам Гёте: “Раньше я уже позировал несколько часов русскому живописцу, закончившему свое образование в Риме и Париже, хорошо мыслящему и искусно работающему; ему удалось всех удовлетворить, даже великого герцога, коему не легко угодить в данном роде. Художник предполагает отправиться в Берлин, фамилия его Кипренский”.
Отзыв Гёте о Кипренском весьма интересен. Великий немецкий поэт оценил высокую степень одаренности и культуры русского художника. Портрет Гёте был послан в Париж для литографирования. К сожалению, рисунок-оригинал затерялся и можно о нем судить лишь по литографии.
На родине для Кипренского не всё складывалось благополучно. Заказ на портреты участников войны 1812 года получил англичанин Дау. В конце 1824 года Кипренский получает заказ на большой портрет императрицы, но портрет так и не был окончен, ибо вскоре императрица уехала в Таганрог, а в 1826 году скончалась.

В эти годы поддерживал Кипренского граф Шереметев, в доме которого он жил; здесь же написал парадный портрет своего покровителя. Граф Шереметев изображен на фоне анфилады комнат. Портрет имел большой успех. В этом же доме графа Шереметева был исполнен Кипренским в 1827 году знаменитый портрет Пушкина. Родные и друзья поэта считали этот портрет наиболее схожим. Но, конечно, одним только сходством не исчерпывается значение портрета.

Кипренскому удалось показать в лице Пушкина творческое озарение, как будто поэт прислушивается к звукам лиры в руках музы поэзии, изображенной на фоне портрета. Друг Пушкина — Дельвиг — был заказчиком портрета. Сам Пушкин любил эту работу и после смерти Дельвига купил портрет, повесил в своем рабочем кабинете и очень ценил его. “В одной газете объявили, — писал Пушкин, — что я собою весьма неблагообразен и что портреты мои слишком льстивы. На эту личность я не отвечал, хотя она меня глубоко тронула”.
Пушкин посвятил Кипренскому стихотворение: “Любимец моды легкокрылой, / Хоть не британец, не француз, / Ты вновь создал, волшебник милый, / Меня, питомца чистых муз. // И я смеюся над могилой, / Ушед навек от смертных уз. / Себя как в зеркале я вижу, / Но это зеркало мне льстит, / Оно гласит, что не унижу / Пристрастья важных аонид. / Так Риму, Дрездену, Парижу / Известен впредь мой будет вид”.
“Британец”, о котором упоминает Пушкин, это намек на англичанина Дау.
Перечисление некоторых городов говорит о желании Кипренского показать портрет Пушкина в Европе. Но ни у Пушкина, ни у Кипренского нет никаких письменных свидетельств об их встречах и беседах. Надо предполагать, что Кипренский мог рассказать Пушкину о своей встрече и знакомстве с Гёте.
Тяга в Италию не покидает Кипренского. Обойденный правительственными заказами, он мечтает о жизни в благословенной Италии. Летом 1828 года он вторично едет в Италию. Его влечет еще туда любовь к девушке Мариучче, оставленной им на попечение в монастыре. В Италии, кроме портретов, Кипренский пишет картины на сложные аллегорические сюжеты, как например “Сивилла Тибуртинская”.

Замысел картины был надуман и вылился в формы театральной мелодрамы. Работы последних лет Кипренского говорят о постепенном спаде его творчества, о желании выдумкой заменить подлинное вдохновение. Сильной стороной творчества Кипренского оставались его портреты, и он блеснул этим мастерством еще раз в групповом портрете польских эмигрантов, читающих газету, но тут не было уже тепла и трепета ранних работ.
В последней неоконченной работе “Ангел-Хранитель, благословляющий детей”, Кипренский в ангеле изобразил Мариуччу. В начале 1836 года Кипренский женился на Мариучче, но, прожив с нею несколько месяцев, скончался.
Художник Александр Иванов писал из Италии своему отцу: “Знаменитый Кипренский скончался. Стыд и срам, что забросили этого художника. Он первый вынес имя русское в Европу, а русские его всю жизнь считали за сумасшедшего, старались искать в его поступках только одну безнравственность, прибавляя к ней кому что хотелось. Кипренский не был никогда ничем отличен, ничем никогда не жалован от двора, и всё это потому только, что он был слишком благороден и горд, чтобы искать этого”.
На полотнах портретиста-романтика живут души ушедших от нас людей, то мечтающих, то вдохновенных, но всегда благородных.